Новогодняя Снуппи сидел перед дверью и ждал чудес. Снуппи сидел в кресле и смотрел на дверь. Сидел в своей каморке и ждал чудес. Там за окном обычное небо. Черное небо с редкими неяркими звездами. Черные силуэты елей. Старые сосны. Снуппи было много лет. Много. Он давно ждал чудес. И не сказать, что безуспешно. Нет. Он сталкивался с чудесами тут и там всю жизнь. И это его очень радовало и утешало. Но иногда ему становилось грустно, он садился в кресло и ждал их. Хотя это, как известно, самый малоперспективный способ с ними встретиться. Он знал это. Нужно непременно куда-то тащиться, в чем-то участвовать, с кем-то спорить, одним словом, вступать в контакты. И тогда чудеса валом валили, только успевай удивляться. Только сегодня он не хотел контактов. А чудес хотел, как обычно. Тем более ночь стояла не обычная. Ночь стояла самая, что ни на есть странная. Та самая ночь, когда Новое Время сменяет Старое. Несомненно, сказочная ночь. Потому что никто не знает, что это за Новое Время, никто не видел Старое и не может ничего определенного о нем сказать. Но все уверены, тем не менее, что сменяет. Даже как-то шалеют от этой уверенности и этого волшебного чувства. В дверь постучали. Снуппи насторожился. Прислушался. Снуппи опасался стука в дверь. И мы все вполне его понимаем. Постучали снова. Снуппи встал и на цыпочках подошел к двери. Посмотрел в глазок. Перед дверью в тусклом свете фонаря стояла Снегурочка. Очень красивая. В сверкающей короне и шелковом голубом одеянии с белоснежным пушистым воротником. Вся в блестках. Ослепительная. Улыбалась фантастической улыбкой. Снуппи обрадовался и быстро распахнул дверь. Но… Перед ним стояло нечто высокое…, очень худое…, в черной одежде до самых пят… Черный капюшон спадал на глаза, и открытыми оставались только узкие бледные, даже синюшные губы и острый неестественно белый подбородок… И … В руке у этого существа была коса. Темно-синие ногти, длинные костлявые пальцы судорожно сжимали косу. Острие сверкало над капюшоном. Смерть!? Снуппи только глубоко вздохнул – «Ох!», и с грохотом захлопнул дверь. «Нет. Только не это!». Выдохнул. Задвинул засов и прислонился спиной к двери. Сердце бешено колотилось, в ушах шумело, дрожали ноги и не вздохнуть, не вздохнуть. Немного отдышался. Сквозь затихающий шум в ушах расслышал стук в дверь. Опять. Прямо в спину. Заставил себя повернуться и взглянуть в глазок. Снегурочка. Там стояла прежняя сверкающая блестками и улыбкой Снегурочка. Но мало этого. Помимо Снегурочки Снуппи увидел своих родителей, улыбающихся ему в лицо. И Бог мой! За ними стояли бабушки и дедушки, тети и дяди, братья и сестры, прабабушки и прадедушки, и какие-то совсем дальние родственники. Огромная толпа. Большинство из них уже давно умерли. Но вот же они стоят, с пакетами в руках и улыбками на лицах. Снуппи увидел, как мама встревожено спросила Снегурочку – «Что же он не открывает? Может, что случилось!?». «Нет, нет. Все в порядке. Сейчас откроет»,– не прекращая улыбаться, ответила Снегурочка. «Будь, что будет»,– подумал Снуппи и открыл. На этот раз Смерти не было. Перед ним стояло всё его семейство, по большей части покойное, во главе со Снегурочкой. – Здравствуй, дорогой Снуппи! – торжественно произнесла Снегурочка. – Здравствуй, милый! – ласково сказала мама. – Здравствуйте, – чуть слышно пролепетал Снуппи. После некоторой паузы добавил громче – …дорогие гости. Снегурочка с прежней безоблачной улыбкой обратилась к гостям с приглашением «входить, не стесняться, располагаться и чувствовать себя, как дома». Снуппи прижался к стене, давая родственникам дорогу, с ужасом смотря на эту нескончаемую вереницу как будто бы близких ему людей, проникающих в его очень маленькую каморку. Последней вошла Снегурочка. Когда она проходила мимо него, Снуппи явственно почувствовал, как повеяло холодом. «Ничего, ничего, – сам себе сказал Снуппи, – так и должно быть. Она же Снегурочка». Войдя в комнату, Снуппи изумился небывалыми размерами своего жилища, грандиозными. Посередине огромный стол, которого сроду у Снуппи не было. Откуда-то взялось великое множество стульев и табуретов. Родственники уже заканчивали праздничные приготовления, вынимая что-то последнее из своих пакетов и выбрасывая пустую бумагу в сторону, прямо на пол. Стол был заставлен бутылками, бокалами, вазочками и мисочками, конфетами и разными разностями. В комнате стоял невообразимый гвалт. Гости смеялись, говорили, ссорились и мирились. Снегурочка торжественно восседала за дальним концом стола, искрилась прежней улыбкой и ласково смотрела куда-то в никуда, по-видимому, никого не видя и не слыша. На столе ярко горели десяток высоких свечей, а по стенам нервно мигали гирлянды разноцветных лампочек. Между дверью и окном стояла елка, усыпанная блестками и конфетти. Снуппи некоторое время смотрел на всё это, пытаясь сосредоточиться и выработать план действий. Вдруг наступила тишина, все расселись по своим местам. Лишь тихий шорох. Обрывки бумаги шелестели на сквозняке. Снуппи увидел, что одно единственное место осталось не занятым. Напротив улыбающейся Снегурочки. Остальные тоже улыбались, в радостном ожидании глядя на хозяина. Снуппи подошел к свободному стулу. Сел. Потом встал. Потом снова сел. Потом, чувствуя на себе все эти радостные ожидающие взгляды, Снуппи решил, что должен сказать приветствие, а также поздравление, а также, может, что-то еще, торжественные и теплые слова. Он встал. Взял бокал с вином. Все, как по команде тоже взяли бокалы. Некоторые попытались встать. Потом сесть. Потом снова встать и сесть. В общем, все волновались. – Дорогие, друзья! – Снуппи обвел взглядом стол, увидел восторженное выражение лица Снегурочки и уставился в свой бокал. – Я рад… вас всех видеть… Никак не ждал, что вы обо мне вспомните… И так сразу все вместе… Не ожидал… В эту чудную ночь хочется пожелать вам всем … – Внезапно Снуппи вспомнил, что большинство из них уже покойники. «Господи! Что им пожелать!?» … – Счастья вам! – громко крикнул он и смело взглянул на гостей. – Радости…, – добавил уже несколько тише. Далее образовалась неудобная пауза. И Снуппи быстро закончил, – Выпьем же в этот радостный час за всех нас! Все повскакивали со своих мест и начали шумно биться бокалами, смеяться, пить. А потом опять начался жуткий гвалт. Снуппи сел, выпил и молча смотрел на радующихся родственников. Постепенно разговор зашел о прежних временах, гости по очереди рассказывали удивительные и увлекательные, страшные или забавные истории, происходившие с ними в жизни. Каждый рассказ шумно обсуждался и плавно переходил в повествование следующего родственника. Все эти истории уже не раз звучали на прежних семейных торжествах, но, тем не менее, Снуппи некоторое время внимательно слушал. Потом сообразил, что очередь дойдет и до него, и стал предусмотрительно вспоминать какую-нибудь интересную историю из своей жизни. Вспоминал, вспоминал, и, наконец, понял, что не может рассказать своей семье ничего забавного и увлекательного. Вся его жизнь состояла из бесконечной вереницы сомнительных идей, постоянно сменяющих друг друга, причудливых хитросплетений мыслей, догадок и гипотез, непрекращающихся споров с самим собой. Было бы полным абсурдом вводить в курс его сумбурных размышлений кого-либо, тем более родственников. А то, что происходило с ним в реальной жизни, было хоть и не менее увлекательным, чем у остальных, но совершенно его не интересовало и не радовало. Скорее ему досадно было пересказывать эти и так всем известные истории из жизни. Снуппи совсем сник от этих раздумий, но тут случайно заметил у себя белую бороду, спускающуюся на грудь, и одеяние Деда Мороза. На голове шапка. Ну и дела! Снуппи был Дедом Морозом в эту ночь. «В таком случае я не обязан рассказывать историю», – быстро решил он. – «Совсем не нужно. Я же Дед Мороз. Я должен просто всех выслушать и раздать подарки. И никому не нужны мои дурацкие истории. Что же я могу подарить всем этим людям?” Снуппи тревожно оглядел комнату. Не так уж много здесь вещей. Несколько картин, любимая книга, посвященная жизни мхов и лишайников, устройство для ловли бабочек, недавно приобретенный аппарат, превращающий все оттенки серого в любые цвета радуги, песочные часы в бронзовой оправе, хитроумное приспособление по перегонке березового сока в чудодейственный нектар, маленький прибор, преобразующий душевные порывы в электрическую энергию. (Последнее слово науки и техники. Прицеплялся к мочке уха (совсем как клипса) и очень спасал Снуппи темными зимними вечерами, когда отключали свет). Снуппи доставал из многочисленных ящиков и тайников какие-то давно забытые сувениры, книги, засохшие цветы. И дарил, дарил, дарил, говорил что-то, желал, улыбался, жал руки. А родственники всё не кончались. В ход пошла посуда и мебель. Краем глаза Снуппи наблюдал, как Снегурочка подходит к каждому, получившему подарок, берет его за руку и выводит из комнаты. Но, странное дело, каждый раз, когда Снегурочка скрывалась в проеме двери, Снуппи казалось, что она превращается из белой девушки в черную костлявую фигуру, а, входя в комнату, опять превращается в блестящую красавицу. И вот Снуппи отдал последнему гостю свой перочинный ножик и остался один. Заметил, что у него нет больше ни бороды, ни шапки, ни шубы. Он был одет в свою старую одежду. Вскоре вернулась… Но на этот раз она не стала превращаться в Снегурочку. В комнату вошла Она. Медленно подошла к елке, дотронулась до нее. Елка в ее руке превратилась в косу. Конечно, это была Смерть. Снуппи понял это с самого начала. Ведь он не слишком-то верил в сказки, во всякие там снегурочки и деды морозы. Он предчувствовал, что всё это неспроста. Все эти умершие родственники. Смерть стояла перед ним, и он стоял перед Смертью. Они ждали некоторое время, кто заговорит первым. Размеры комнаты удивительным образом уменьшились до прежних, крохотных. На маленьком столе неровным огнем догорало несколько свечей. Наконец, Снуппи дрожащим голосом спросил, - – Зачем ты пришла? – Мне показалось, что тебе грустно. Я решила, что смогу тебя развлечь, - каким-то хриплым и глухим голосом произнесла Смерть. Слова она произносила медленно и внушительно. Снуппи с опаской взглянул на лезвие, сверкающее в свете новогодних лампочек у Смерти над головой. – Не надо мне никаких развлечений. Я как-нибудь так … обойдусь. Спасибо, конечно. Но действительно, не стоит, – пробормотал Снуппи. Смерть некоторое время стояла молча и неподвижно перед Снуппи. – Боишься меня? – спросила она. – Нет. Не боюсь… А может, боюсь немного… Может, даже сильно… В любом случае, я тебя не хочу. Это точно, – твердо сказал Снуппи прямо Смерти в лицо. – Я жить хочу. Жить и получать удовольствие. Смерть стояла неподвижно. Тут Снуппи вдруг заметил, что у неё дрожит подбородок. И рука, в которой была зажата коса, тоже слегка дрожит. И лезвие над головой тоже. Слегка. Снуппи теперь пожалел, что обидел ее. Он сосредоточенно смотрел на вздрагивающие отражения лампочек на лезвии. Смотрел, пока глаза не заболели от напряжения. Внезапно Смерть развернулась и стремительно подошла к окну. Уставилась на что-то сквозь свой капюшон. Потом медленно опустилась на табурет, стоящий у окна. Продолжала смотреть в окно. Косу прислонила к стене. Коса мгновенно превратилась в новогоднюю елку. – Я знаю, я страшная. Уродина. Меня невозможно любить. Я всем мешаю. Всё порчу. Смерть опустила голову. Почти неслышно бормотала: «невозможно… невозможно…». В Снуппи возникло естественное желание утешить несчастную женщину. Сделав несколько шагов по направлению к Смерти, он осторожно заговорил, - – Ну, почему же? Тебя многие хотят. Ждут. Ты же сама знаешь, что многие. – Многие!? Посмотри на них. Калеки! – истерично крикнула Смерть. – Слабые, ни на что не годные калеки. Хотят меня! Какое убожество! … Жалкие попрошайки! Они не хотят, они требуют, они навязываются мне. Не очень-то это вежливо… Навязываться… И неправда всё это, – вдруг тихо сказала она, – ничуть они меня не хотят. Одно сплошное вранье. Нет. Им просто слишком больно. Так больно, что они согласны на меня. Но как только они находят наркотик, любой наркотик… Всё, что угодно, что избавляет их от боли. И всё. Им дела больше до меня нет. Они думать обо мне не хотят. Смеются надо мной. Нет. Это не любовь. Совсем не любовь. Снуппи понял вдруг, что это – тот самый момент в его жизни, когда он сможет узнать, наконец, узнать ответ на вопрос, давно его мучивший. Он столько думал об этом. И вот она сидит перед ним. Совсем не страшная. Даже какая-то очень своя, родная. Он осторожно подошел ближе. Совсем близко. Сел рядом на корточки и попытался заглянуть под капюшон. Безуспешно. Ничего не видно и она отворачивает лицо. Что там? Пустые глазницы? Закрытые глаза? Наверное, что-то кошмарное. – Послушай. Ты знаешь. Наверняка. Что это болит? Что-то внутри. То чуть заметно, то так сильно, что хоть кричи. Хоть плачь. Что это? Чему там так болеть? Ты должна знать. Мне кажется, ты должна… И Снуппи вопросительно уставился на черный капюшон. Смерть молчала. Только еще крепче сжала губы. Синие губы. Ужасные. И каким холодом от нее веяло! Снуппи не выдержал и почти закричал, - – Посмотри на себя. Как тебя любить!? Ты ужасна. Ты ведешь себя, как пьяная, безумная. Истеричная стерва. У тебя нет глаз. Тебе всё равно, кого. Ребенка, старика, гения, глупца, подлеца, любимого или никому не нужного. Тебе всё равно. У тебя нет глаз! Если бы ты знала, как это трудно – кого-то найти, что-то сделать, что-то понять. Иногда на это уходит целая жизнь. Да ты хоть знаешь, что такое жизнь!? Откуда тебе знать! Но что ни делай, всё бестолку. Ты всё равно придешь и уничтожишь. Одна мысль о тебе уже не даст никому жить спокойно, свободно. Страшная уродина! Подлая тварь!!! – Ты не смеешь мне такое говорить! – Смерть вскочила, схватила елку, которая тут же превратилась в косу. Табуретка отлетела в сторону. – Кто бы стал ценить, кто бы вздумал понимать, если б не было меня! Ты не можешь меня обвинять… Вдруг она замолкла. Потом продолжала тихо, запинаясь, как будто ей трудно было подбирать слова, - – Ты не понимаешь… Не можешь понять… Ты не должен сердиться на меня… И мне нет смысла извиняться… Это не моя вина, что я есть… Меня придумали такой. Тебя придумали таким, как ты есть, а меня такой… И ты не можешь сердиться на меня. Это не моя вина… что так получилось. Так уж случилось, что я есть в твоей жизни. Что ж теперь? Мы обречены быть вместе… Пока ты дышишь, пока чувствуешь я буду с тобой… Я понимаю, что это ужасно, что от этого можно сойти с ума. Впасть в отчаяние… Это как западня… как лабиринт… Быть со мною вместе… всегда… И… знаешь, что там так болит? У тебя внутри… Я тебе скажу… – Она подошла совсем близко к Снуппи. – Так болит мысль, от которой не избавиться, неосуществимое желание, неразрешимая задача. Невозможность. Она болит иногда невыносимо! Невозможность сделать, невозможность изменить, невозможность выразить то, что чувствуешь, невозможность понять и быть понятым… Невозможность быть свободным… А у тебя, действительно, болит? Да? Снуппи смотрел на неё круглыми глазами, открыв рот. В синие мертвые губы, в черный капюшон. И вдруг он увидел, как синие губы растягиваются в улыбку. – Болит? – хриплым шепотом спрашивала она и улыбалась. Он не мог отвечать. Наконец, с трудом произнося слова, очень тихо сказал, - – Зачем ты пришла? – Мне показалось, что тебе грустно. Я решила, что смогу тебя развлечь, – прошептала Смерть чуть слышно. Потом они молчали. Потом Смерть добавила: – Мне, наверное, следовало бы сказать, что я очень сожалею, что тебе приходиться думать обо мне. И это мешает тебе жить. Но я не стану врать. Всё равно, я – подлая тварь, – Смерть снова растянула мертвые губы в улыбку, – и вынуждена признаться, что мне приятно, когда обо мне думают… И, хоть это эгоизм с моей стороны и наглость в высшей степени, но мне бы хотелось, так хотелось бы, чтобы ты помнил обо мне. Долго. Очень долго. Всегда. Снуппи всё смотрел в эту улыбку, пока не увидел, что перед ним стоит только коса, и черная тряпка прицепилась к ней и развивается на сквозняке. Да нет. Это просто ёлка стоит. И лампочки мигают. © Ятсан Оглавление
|
